Яблоня Юксаре - Purgatorius ignis

Это явление замеча­тельно исследовала Мишель Бастар-Фурнье^[1]. Его можно рассматривать как частный случай общения святых. Зри­мые воплощения и новые практики раскрывали видоиз­менения, распространение связанных с чистилищем ве­рований. Благочестие, которое выражалось через алтари и приношения по обету (ex-voto) душам чистилища, по­казывало, что впредь души не только обретают заслуги, но могут предавать их живым, возвращать, оказывать им свою помощь. Так была обеспечена переводимость заслуг, в чем сомневались и что чаще всего отрицали в XII и XIII веках. Система солидарности между живыми мертвыми посредством чистилища стала бесконечной циркулярной цепью, потоком совершенной взаимности. Круг замкнулся. С другой стороны, учреждение «круж­ки для душ чистилища» доказывало, что заступничества, помимо Дня Поминовения (2 ноября), идут на пользу всем усопшим, даже если верующий думал, что его по­жертвование послужит прежде всего сокращению испы­тания «своих» покойников. Общение святых полностью проявило себя. Его применение генерализовалось.

В XIII столетии чистилище давало место лишь ограни­ченным формам духовности — если исключить великую поэму Данте. Святая Лютгарда была пылкой заступницей душ чистилища, но, по-видимому, не связывала четко по­добное благочестие с более глубоким потоком духовно­сти, одной из зачинателей которого она являлась, в част­ности с поклонением Христову Сердцу. Исходившее из среды бегинок, это поклонение, которое развивали Хадевийк и Мехтильда Магдебургская, а затем бенедиктинские монахини Мехтильда и Гертруда Хакеборнская, в конце XIII века вдохновляло главным образом монахинь Хельф-та в Саксонии. С Гертрудой Великой, умершей в 1301 или 1302 году, чистилище вступило в сферу самой возвышен­ной мистики и особых вершин (или глубин) мистицизма достигло со святой Екатериной Генуэзской (1447—1510), автором «Трактата о чистилище».

В догматической и теологической области также меж­ду серединой XV и началом XVIII века чистилище окон­чательно утвердилось в доктрине католической Церкви, и снова в противовес грекам на Флорентийском соборе (1439) и протестантам на Тридентском соборе (1562). Тридент, как деяние больше теологов и правителей, не­жели пастырей, бесповоротно включив чистилище в дог­му, сохранил существовавшую в XIII веке дистанцию от воображаемого о третьем месте. Не много места уделя­лось ему и в двух великих трудах, которые укоренили чистилище в теологии посттридентского катехизиса — в трудах иезуитов Беллармина и Суареса.

Но чистилище обрело еще более масштабную жизнь в великих католических стилях XV—XIX веков. Существует чистилище пламенеющей готики и чис­тилище devotio moderna, разумеется, существует чис­тилище Контрреформации, но главное, быть может, чистилище классицизма, чистилище барокко и, нако­нец, романтическое чистилище и чистилище сульпицианское. Крупные исследователи отношения к смерти в XVI—XX веках, историки Филипп Арьес, Пьер Шоню, Франсуа Лебрен, Альберто Тененти и Мишель Вовель, не обошли вниманием чистилище в своих трудах. Но не всегда столь отчетливо, как хотелось бы. Это верно, что чистилище, великое неизвестное истории, является час­тью потустороннего мира, даже если речь идет о прехо­дящем потустороннем, а не (по крайней мере, внешне) основной составляющей мысли о смерти, которая оп­ределяла основной горизонт их исследований. Тем не менее с XIII века, как я показал выше, чистилище ме­няло отношение христиан к последним моментам жиз­ни. Чистилище драматизировало эту последнюю фазу земного существования, нагружая ее напряженностью, смешанной со страхом и надеждой. Главное, выбор между адом или раем, поскольку чистилище было га­рантированным преддверием рая, мог определиться в последнюю минуту. Последние мгновения станови­лись мгновениями последнего шанса. Вот почему я счи­таю, что освещение отношений между чистилищем и смертью в XIV—XX веках еще предстоит.

В момент завершения этой книги, в которой я попы­тался показать и объяснить формирование системы хри­стианского потустороннего мира между IV и XIV веком системы идеологической и воображаемой, меня охватило беспокойство. Я собирался подвести к мысли, что в этой системе самое главное место досталось элементу про­межуточному, эфемерному, хрупкому и, тем не менее, основному: чистилищу, занявшему место между раем и адом.

Но является ли это истиной системы?

Может быть, стоит задаться вопросом: а что, если мо­торным, организующим элементом был как раз рай, так мало интересовавший историков и, когда я заглядываю в свое досье, представляющийся мне не столь пресным и монотонным, как о нем говорят. Эта равнина, ороша­емая могучими реками, пронизанная светом, озвученная пением совершенной гармонии, окутанная изысканны­ми благовониями, наполненная несказанным божест­венным присутствием, открывающаяся в квинтэссенции и бесконечном расширении эмпирея, остается миром, который еще предстоит исследовать^[2]. Что, если, поми­мо чистилища, надежды и уверенности в спасении, пот­ребности в более вариативной и более точной справед­ливости, более тщательной подготовки к совершенной чистоте, необходимой для последнего этапа «возвраще­ния», систему одухотворило обещание распятого Христа благоразумному разбойнику: «Ныне же будешь со Мною в раю» (Лук. 23:43)?

Чистилище, несмотря на весь инфернальный образ­ный ряд, сместилось бы к раю настолько, что двигателем христианского католического верования в потусторон­нее стала бы эта жажда неба, которая устремляла бы к не­му души чистилища в непрерывной череде возвращений к Богу, отмеченной радостными ударами грома «Боже­ственной комедии».

В этой перспективе проблема блаженного лицезре­ния, лишение которого становилось бы скорее не нулевым пунктом чистилища, но последним берегом перед вечностью, выглядела бы недостаточно мною раскры­той за почти полным молчанием текстов. Не в «сверх­длительности» (Пьер Шоню), не в «биографическом приложении» (Филипп Арьес) надо было бы искать пос­ле земной жизни пространственно-временной ключ от чистилища, но в неизбежной пустоте перед блаженным лицезрением, перед вечностью. Был ли прав Иоанн XXII? Что, если чистилище было скорее предвечностью, чем постсуществованием?

Но мое беспокойство проистекает от другого. Что, если в течение всей этой истории главной заботой Церк­ви было сохранение вечного ада? Не был ли преходящий очистительный огонь отблеском огня неугасимого? Не было ли второе царство защитным ходом царства ин­фернального? Не было ли чистилище ценой, оплаченной Церковью, ради сохранения абсолютного оружия — про­клятия? Это было бы скандальным освещением одного из периодов католицизма, соответствующим концепции христианства страха по Жану Делюмо.

Быть может, стала бы понятнее сегодняшняя пози­ция большинства католиков и Церкви по отношению к чистилищу.

Позиция, которая имеет в виду систему потусторон­него, целиком, но особо — чистилище. Для Церкви, еще раз в ее истории, речь идет о реализации aggiornamento^[3], которое каждый, согласно своей вере, может либо счи­тать медленным, но неуклонным движением к утверж­дению «идеального» христианства, одновременно воз­вращением к истокам и завершением пути, либо сводить к простому стремлению отсталого института к выравни­ванию ухабистого хода истории. Во всяком случае, вооб­ражаемое потустороннего лишний раз падает жертвой позиции под знаком очищения отвергающей «прими­тивные» формы верований. В лучшем случае умы, знаю­щие прошлое, уважающие другого, озабоченные равно­весием, говорят как отец Конгар: «На сей раз снова надо будет очистить наши представления и избавиться если не от образов, ибо без них мыслить невозможно, среди них есть вполне пригодные и даже прекрасные, то, по крайней мере, от некоторых выдумок»^[4]. Кто не подпи­сался бы под стремлением отогнать видение пыток, чис­то инфернальных или предполагаемых чистилищных, где копирование земных — увы! далеких от исчезнове­ния — приемов чересчур очевидно? В намеченной вели­ким доминиканским теологом программе следует особо выделить волю к соединению двух тенденций, которые история слишком часто противопоставляла: адаптиро­вать верования к эволюции обществ и ментальностей, не лишая человека основной части его памяти и его суще­ства— воображаемого. Разум питается образами. Вот что открывает глубокая история.

В сущности, я боюсь, как бы в стремлении к очище­нию именно чистилище не оказалось проигравшим, ибо, думаю, я доказал, что его рождение, развитие, распро­странение настолько связаны с воображаемым, что отцу Конгару следует вновь отыскать едва ли не оригеновские акценты, чтобы спасти его среди нынешних концепций католической иерархии.

Мне кажется, что со стороны верующих охлаждение к чистилищу объясняется иначе и, быть может, даже про­тивоположными соображениями. Со стороны духовен­ства имеет место дезинфернализация и дематериализа­ция чистилища. Со стороны верующих и людей, чутких к эволюции религиозных верований, налицо усиление безразличия в отношении промежуточного времени в потустороннем. Наша эпоха снова, особенно в так на­зываемых развитых обществах, концентрирует свои за­просы, надежды и свои тревоги на двух полюсах. Прежде всего, на этом свете, и еще, если абстрагироваться от бес­конечного числа подлинно «беззаботных», взгляд обра­щается к горизонту смерти, где старые модели умирания трещат по всем швам. Как умирать? Для католиков, людей всех верований и тех, кому просто приходится думать о своей смерти, выбор, кажется, снова сузился между раем и адом, проекцией посюсторонних мечтаний и страхом, который обрел новую воображаемую реальность. Ядер­ный апокалипсис сегодня — это апокалипсис, ужасаю­щий опыт которого был проведен на этом свете^[5].

Тем не менее, надеюсь, всегда будет место в мечтах человеческих для нюанса, для справедливости — правед­ности, меры во всех смыслах слова, разумности (о благо­разумное чистилище!) и надежды. Хочу, чтобы не скоро пришлось сказать, что воистину чистилище — это толь­ко на время.

1          М. Bastard-Fournie «Le Purgatoire dans la region toulousaine au XIV et au debut du XV siecle» in Annales du Midi, 1980, p. 5—7.

2          См. R.R. Grimm, Paradisus Coeclestis, Paradisus Terrestris. Zur Auslegungsgeschichte des Paradisus im Abendland bis um 1200, Munich, 1977.

3          Аджорнаменто (итал. «обновление») — термин, означающий при­спосабливание католической церкви к актуальным условиям.

4          Y. Congar, Vaste monde, та paroisse. Verite et dimensions du salut, Paris, 1966, гл. 7: «Что мы знаем о чистилище? (р. 76). См. также: Y. Congar «Le Purgatoire» in le Mystere de la mort et sa celebration, Lex orandi, 12. Paris, 1956, p. 279—336.

5          Напоминаю этимологический смысл понятия «апокалипсис» разоблачение, откровение

 (531-537)