Артуро Перес-Реверте

Клуб Дюма, или Тень Ришелье

"Превосходная  бумага.  Никакого сравнения с нынешней целлюлозой...
Знаете, сколько  лет  в  среднем  живут современные книги?.. Скажи ты, Пабло.
- Семьдесят, - сообщил его брат с такой злостью, словно виноват во всем
был Корсо. - Каких-то жалких семьдесят лет.
   Старший брат искал что-то среди лежавших на столе  инструментов.  Потом
схватил толстую линзу и поднес к книге.
   - Пройдет сотня лет, - пробормотал он, прищурив глаз и рассматривая  на
просвет одну из страниц, - и почти все, что мы  сегодня  видим  в  книжных
магазинах, исчезнет. А вот эти тома, напечатанные двести или даже  пятьсот
лет назад, будут пребывать в целости и сохранности...  Ведь  нынче  у  нас
такие же книги, каков и сам наш мир, - каких мы и  заслуживаем...  Правда,
Пабло?
   - Дерьмовые книги на дерьмовой бумаге. Педро Сениса одобрительно кивнул
головой, не переставая изучать книгу через лупу.
   - Известное дело! Бумага из целлюлозы желтеет и становится ломкой,  как
облатка, она недолговечна. Она стареет и умирает.
   - А вот с этой такого не случится, - заметил Корсо, показывая на книгу.
   Переплетчик продолжал рассматривать страницы.
   - Бумага из чистого льна, как и велел Господь. Добрая бумага, ее делали
из тряпья, она не подвластна ни времени, ни человеческой глупости."

"Как-то утром, привычно согнав с крыльца нищих с их блохастыми псами и отперев храм, вошел поп Алипий внутрь – и замер: кто-то копошился на полу, переползая от стены к стене, и бормотал себе под нос маловразумительное – не то напевал, не то хныкал. Старенький поп так и осел у порога, ибо сразу заподозрил в незваном госте дьявола. Кто бы еще сумел проникнуть сквозь запертую дверь? Страх обуял попа, но вместе с тем и гордость. Стало быть, крепко насолил он нечистому, если тот самолично пакостить явился! Почерпнув в последней мысли немалую силу, вскричал Алипий:

– Изыди, диаволе!

– Ой! – проговорил пришлец, поднимаясь на ноги и обращая к Алипию красное с

натуги, но вполне человеческое и даже простецкое лицо."
(18)

"И вдруг видит Феодул – идет между монгольскими шатрами сатана. Был он диковинно одет – в долгополую, ниже пяток, рубаху из грубого полотна наподобие эсклавины, в какую обычно рядятся монахи и люди подлого сословия. Тут и там пестрели на рубахе большие прорехи, а в этих прорехах, точно в гнездах, висели различные по форме и размерам закупоренные сосуды.
Высунувшись из телеги, Феодул закричал:
– Привет тебе, сатана!
Сатана остановился, прищурил глаза и, рассмотрев Феодула, улыбнулся.
– И тебе, Феодул, поздорову, – отозвался он.
– Садись, – предложил Феодул, потеснившись.
Сатана уселся рядом на телеге, вынул из-за пазухи комок жевательных листьев, от употребления которых слюна делается коричневой, а взгляд мутным, и показал Феодулу:
– Не хочешь?
Феодул помотал головой:
– Я и без этого полный дурак, будто не знаешь…
Сатана пожал плечами и сунул листья в рот."

(77-78)

"– Он вполне может договориться с ними под честное слово. Наверное, это я ничего не понимаю, – преподобный Джон сокрушенно огляделся. – Я не должен забывать, что ученик – это не человек. Попомните мои слова, – сказал преподобный Джон, – грядут неприятности."
(120)
"– Я не думаю, что сильно ошибаюсь в своем последнем замечании, – сообщил он преподобному Джону. – Вы случайно не слышали о некоем Реймонде Мартине?
– Я учился в колледже с человеком с таким именем, – ответил капеллан. – Насколько я
помню, он был личностью безвидной и пустой, но при этом страшно серьезной.
– В следующую субботу он выступит в колледже с речью о патриотизме.
– Если существует что‑то, что мальчишки ненавидят больше всего, так это когда их лишают субботних вечеров. Патриотизм не выдерживает сравнения с пирами."
(227)

 

«Лоточник пояснил, что это законсервированные тестикулы: кобеля, кота, петуха и какого-то еще животного, с почками и мочеточниками. – Девятнадцатый век. Научное пособие. Сорок долларов штука. Одни контейнеры стоят больше. Этим экспонатам по сто пятьдесят лет. Четыре на четыре шестнадцать. Отдам всю серию за сто двадцать.
                Эти тестикулы были очаровательные. Наконец-то нечто, не пришедшее ко мне из семантической памяти, о которой толкует Гратароло. И вто же время не относящееся к индивидуально накопленному опыту. Кто это индивидуально накапливает опыт при встречи с кобелиным хреном, в смысле – без остального кобеля, в абсолютном виде? Я порылся в кармане, у меня только сорок-тои было, чеками у лоточников не платят.
- Мне собачьи, пожалуйста.
- Напрасно не берете всю серию. Оказия.
             Всего не укупишь. Я вернулся домой с кобелиным хреном, Паоло переменилась в лице:- Чудная вещица где мы его поставим? В гостиной, и, будем подавать к столу тефтели или оливы в тесте, гостей будет рвать на ковер? Или ты предлагаешь в спальне?
[…]
-         А я думал тебя обрадовать.
-         И обрадовал, потому что ты единственный мужчина на свете, которого жена посылает купить розы, а он приходить с собачьими яйцами.»

(88-89)

из аннотации издателя:
"Лопнувший кровеносный сосуд, пораженный участок мозга, начисто стертая личная память. О своем прошлом шестидесятилетний торговец антикварными книгами Джамбаттиста Бодони не помнит ничего. Он даже забыл свое имя. Но сокровищница "бумажной" памяти остается неразграбленной, через нее и лежит путь к себе - через образы и сюжеты, средневековые трактаты и повести для подростков, старые пластинки и программы радиопередач, школьные сочинения и книжки комиксов, - туда, где брезжит таинственное пламя царицы Лоаны. "

 P.S.
«Когда я спрашиваю про следующий роман, Эко делает успокаивающий жест. «На один роман у меня уходит шесть лет, между “Именем розы” и “Маятником Фуко” прошло восемь, а последний (“Волшебное пламя королевы Лоаны”, 2004) вышел всего несколько лет назад, так что…»»
http://friday.vedomosti.ru/article.shtml?2007/12/28/11368

rebrik

взгромоздил на плечи статуи круглый камень и грубо на­малевал на нем глумливую рожу с одним непомерно боль­шим красным глазом посреди лба. Колени статуи, величе­ственный трон и постамент покрывали бессмысленные каракули и отвратительные символы, которыми пользова­лись рабы Мордора.

Последний луч успел выхватить из мглы голову камен­ного короля, откатившуюся к обочине.

—   Смотри, Сэм! — крикнул Фродо, от удивления позабыв
об осторожности. — Смотри! Король опять обрел корону!
Пустые глазницы зияли, резная каменная борода напо­ловину искрошилась, но высокое суровое чело короля по-прежнему охватывала серебряная с золотом корона: его оп­лели, словно в знак почтения к падшему королю, мелкие белые звездочки неизвестных цветов, а в каменных кудрях желтели яркие чашечки очитка.

—   Не будет им вечной победы! — воскликнул Фродо."

Дж.Р.Р. Толкин "Две башни" (глава 7 "Дорога к перепутью")
 

 
















http://gramoty.ru/index.php?act=full&id=47


Г 16. Грамота № 46 (стратигр. 10-е . 30-е гг. XIV в., Нерев., мостовая между Б и В)
Эту загадочную запись разгадал А.В.Арциховский
Она читается по вертикали,столбец за столбцом:
невежа писа недума каза а хто се цита ...
Это школьная шутка, построенная по модели, сохраняющейся веками:
Невежда написал, пустомеля (букв.: бездумный) сказал, а кто это прочитал, тот ... (далее шло ругательство, которое школьник, ставший жертвой этой забавы, от обиды или от стыдливости оторвал). Возможно, впрочем, что [ц]ита . это не законченная словоформа, а начало от цитае или цитаеть (а кто это читает, тот ...).

http://gramoty.ru/dnd/g16.pdf 

Название: ХРИСТИАНСТВО.doc

Размер: 271.50 кб

Доступен до: 2008-05-08 14:18:31

Ссылка для скачивания файла: http://drive.stream24.ru/6069008

Ерофеев Венедикт Васильевич
Записки психопата

Дневник 14 окт. 1956 г. - 3 янв. 1957 г. Записки сумасшедшего. l
http://www.venedikterofeev.ru/ll-al-elbook-3034/

"Птичий остров"

 1 октября
     По мере приближения к острову я все более и более удивлялся. Я опасался быть оглушенным хлопаньем миллионов крылий и разноголосым хором миллиардов птичьих голосов, - а меня встречала убийственная тишина, которая и радовала меня, и будила во мне горькие разочарования.
     Ну, посудите сами: вступать на берега "Птичьего острова" и не слышать соловьиного пения! - это невыносимо для просвещенного человека. Тем более, что в продолжение всей церемонии "встречи" и на пути следования от аэродрома к отведенной вам резиденции вы поневоле вынуждены скрывать в себе свое разочарование и интернационально улыбаться.
     Впрочем, любезная обходительность встретившего меня пингвина избавила меня от неискренности. А обращенные ко мне взгляды попугаев, до нежности снисходительные и до трогательности нежные, заставили меня улыбаться с совершенной естественностию.
     Я был настолько растроган, что даже приветственная речь пингвина, затянувшаяся, по меньшей мере, на час, не показалась мне чрезмерно длинною. К тому же она несколько обогатила мои знания в области истории "Птичьего острова".
     К крайнему моему удивлению, я узнал, что Горный Орел отнюдь не был родоначальником царствующей фамилии - он был всего-навсего последователем Удода. Однако деятельность Удода не заключала в себе ничего из ряда вон выходящего; да и скончался он в непогожую пору - одни лишь зяблики да снигири мрачно шествовали за гробом к заснеженному кладбищу.
     И только тогда-то, в дни "безутешного траура", освобожденные пернатые впервые почувствовали на своих головах освежающее прикосновение орлиных когтей.
     Нет, он тогда еще не был страшен, этот Горный Орел. Чувствовалось, что в его величественной птичьей голове еще только "гнездились" смелые замыслы, в его клекоте еще не слышно было угрожающих нот, - но орлиные очи его уже в ту пору не предвещали царству пернатых ничего доброго.
     И действительно - не прошло и года, как начался культурный переворот, который прежде всего коснулся области философской мысли "Птичьего острова".
     Уже издавна повелось в мире пернатых, что всякий, имеющий крылья, волен излагать основы своего мировоззрения в соответствии с объемом зоба и интеллектуальности.
     Вороны беспрепятственно карр-кали.
     Декадентствующие кукушки элегически куковали.
     А склонные к эклектизму петушки ку-карр-екали.
     

Только сейчас оценил как похоже :-)
(жирафы очень неторопливы)

              О Бояне, соловiю стараго времени! А бы ты сiя

пълкы ущекоталъ, скачя, славiю, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы

сего времени, рыщя въ тропу Трояню чресъ поля на горы.

              Пети было песнь Игореви того <Велеса> внуку: «Не буря

соколы занесе чресъ поля широкая — галици стады бежять

къ Дону великому...» Чили въспети было, вещеи

Бояне, Велесовъ внуче: «Комони ржуть за Сулою,

звенить слава въ Кыеве; трубы трубять

              въ Новеграде, стоять стязи въ Путивле»..

             (http://www.infoliolib.info/rlit/drl/slovorec.html)


Tropaeum Traiani  (лат.)  - памятник или комплекс памятников, воздвигнутых на территории нынешней Румынии в 108—109 гг. в честь побед императора Траяна и город Municipium Tropaeum Traiani